Category: философия

Category was added automatically. Read all entries about "философия".

familie

Жизнь от мысли до мысли. С философом Стэнли Кавеллом беседует Арнис Ритупс

Стэнли Кавелл, отец которого сократил фамилию с Кавалерийский на Кавелл, занимает значимое, пускай и необычное положение в американской философии. Несмотря на пожизненное профессорство в Гарвардском университете и опыт работы на посту президента Американской ассоциации философов, он остается в некотором роде чужаком и странником. Причин этому может быть много. Одной из них вполне может являться способ его философствования, то, как он занимается философией, специфическая манера мышления, которая в течение всей его карьеры – очень даже последовательно – приводила к немалому числу переворотов и обращений.

Начались они рано. То, что в подростковом возрасте увлекло Кавелла в композиторстве, вскоре привело его и в философию. Уже начав было писать диссертацию о Канте и Спинозе, он прервался из-за знакомства с британским философом Дж.Л. Остином. Горя желанием сконструировать идеальный язык, Остин тщательно изучал пеструю текстуру того, как мы обычно разговариваем о повседневных вещах: извиняемся, обещаем, находим разницу между словами вроде «ненарочно» и «случайно». Кавелл сразу почуял, что Остин нашел нечто необычайное. Отказавшись от своего проекта, Кавелл занялся исследованием т.н. «философии обыденного языка» – это широкое, далеко не точное описание подхода, который, по словам Остина, серьезно рассматривает, когда и что нам следует говорить.

Хотя поначалу он не был в восторге от Витгенштейна, Кавелл вскоре увидел огромную важность его «Философских исследований». Его толкование этого замысловатого труда общепризнанно считается одним из лучших. Однако в те дни такие увлечения были слегка рискованными, так как в начале 1960-х логический позитивизм все еще властвовал на кафедрах философии американских университетов. Выступление в защиту философии обыденного языка вылилось в первое новаторское эссе Кавелла «Обязаны ли мы иметь в виду то, что говорим?» (Must We Mean What We Say?). Оно же впоследствии дало заглавие сборнику статей (опубликованному в 1969 году) – удивительно последовательному набору зарисовок, проецировавших его толкования Остина и позднего Витгенштейна на размышления о современной музыке, о Беккете, о Кьеркегоре и Шекспире.

И все же важнейшим трудом Кавелла, несомненно, является «Запрос разума» (The Claim of Reason, 1979 г.): насыщенный, провокационно нестабильный текст, рассматривающий, помимо многого прочего, тяготы скептика и основания наших утверждений о знании мира и о сознании других. Здесь, как и во всех его произведениях, присутствует восхищение человеческим голосом, пытающимся изъясняться понятно. Более поздние работы Кавелла изучали также пересечение между аналитической и континентальной философией. В них он рассматривал, может ли существовать такое понятие, как «американская философия», – вопрос, которым он задавался со времен «Восприятий Уолдена» (The Senses of Walden, 1972), раннего исследования Торо. Кавелл был одним из первых академиков, проявивших серьезный философский интерес к кинематографу. Первой из книг на эту тему стала «Наблюдаемый мир: Размышления об онтологии кинематографа» (The World Viewed: Reflections on the Ontology of Film, 1971). Всего он опубликовал восемнадцать книг, самая недавняя из которых – автобиография «Как мало я знал: выдержки из памяти» (Little Did I Know: Excerpts from Memory, 2010).

На мой звонок с предложением разговора он ответил: «О чем мы сможем говорить? Мы же совсем не знаем друг друга». Это привело к тому, что только после спокойного разговора за бутылкой вина он разрешил мне включить микрофон. И внешне и внутренне Кавелл больше всего похож на грузинского философа Мераба Константиновича Мамардашвили. Вдумчивость его речи, способность мгновенной концентрации мысли в рамках веселого разговора и вслушивание в слово – свое, собеседника, чужое – вызывало желание задержаться в присутствии его мысли, открывающей простор и волю для того, что еще только может быть подумано и сказано.

Адам Гонья, Арнис Ритупс


familie

Борьба внутренней значимости с внутренним шимпанзе.

Что ни скажи – все что угодно на самом деле, – и ты обнаружишь себя в гуще разговора, который ведется столетиями. Это, конечно, красиво, но в то же время опасно. Время идет, смыслы образуются, множатся и в конечном счете окостеневают. Вечная мечта о том, что два мудреца, которых в реальности разделяют столетия, сойдутся и просто потолкуют, оборачивается иллюзией. Кто готов поручиться, что Платон и Ричард Рорти не станут таращиться друг на друга, вцепившись потными ладонями в ручки кресел и недоумевая, по какой такой причине господин напротив так ничего и не понял?

Ребекка Ньюбергер Гольдштейн как раз хорошо это понимает. В отличие от многих современных философов, она крайне редко раскладывает все по полочкам – чаще просто создает. Ее философия никогда не говорит: «Ты утверждаешь то-то и то-то. Но того-то и того-то из этого никак не следует! Ты исходишь из ложных посылок!» Скорее, ее подход можно описать так: «Давай я тебе объясню, о чем речь. Посмотрим, насколько это тебя заденет». Она пишет, демонстрируя ход мысли, а не утверждая или оспаривая моральные и метафизические теории; она раскрывает, о чем идет речь, чтобы показать неочевидные следствия, скрытые предпосылки и косвенные выводы, и в конце всегда спрашивает: «Должны ли мы так думать?» Афористичностью Гольдштейн не блещет – чаще всего она выступает как романист, наделенный серьезностью и способностью к сопереживанию, которых требует эта профессия.

Рисуя безграничный мир смыслов и доводов, Гольдштейн пускается в самые неожиданные путешествия. В романе «Страсть умной женщины, пережитая под конец лета» (1989) – своего рода торжество психологии перед лицом философии – рассказывается, как Платон и Спиноза становятся твоими друзьями в размышлениях, но испаряются при первой же попытке по-настоящему им довериться. Физика нашего автора тоже не пугает. В книге «Свойства света» (2000) говорится об эмоциональных вспышках ученых, пытающихся примирить квантовую механику с теорией относительности. В «Неполноте» (2005) Гольдштейн анализирует интеллектуальное развитие гения математики Курта Гёделя и его весьма непростые отношения с мыслью Платона и Витгенштейна. Но, пожалуй, самые интересные и наиболее личные ее работы касаются вопросов этики и теологии. «Предать Спинозу» (2006) – захватывающий рассказ о человеке, которого другие воспринимали либо как страстного богоискателя, либо как холодного атеиста. В центре внимания этой книги – еврейство, вопрос, к которому Гольдштейн, выросшая в семье ортодоксальных евреев, обращается постоянно. В романе «Майзель» (1995) она пытается выяснить, можно ли от еврейства отказаться, – проблема, в основе которой лежит разница между природой и мнением. Атеистическая на первый взгляд книга «36 доказательств бытия бога» (2010) утверждает высшую важность религиозного чувства.

Простых ответов Гольдштейн не ищет. В какой бы роли она ни выступала: историка, философа или романиста, главное для нее – важность важности и те интеллектуальные апории, которые будут вечно мучить вид, обреченный на невозможное, а может, и определенное нам богом – производство смыслов.