Category: религия

Category was added automatically. Read all entries about "религия".

familie

Сарочка, у тебя уже такой взрослый мальчик!

С Александром Моисеевичем Пятигорским беседует Улдис Тиронс при участии Ильи Калинина.

- Александр Моисеевич, как вы стали, как вы превратились в буддиста?
- Когда человек превращается во что-то из ничто, у него как бы необъятное поле выбора. Вот! Ну, мне просто буддизм понравился, он меня сразу стал привлекать тем, что он не ставит вопросов и не дает на них ответов. Это, кстати, я говорю совершенно серьезно. Я думаю, что это единственное религиозно-философское учение, где отсутствует проблема – именно проблема – этого вшивого буберовско-фроммовского диалога, всей этой муры. Какой диалог? Ведь диалог-то может быть только между знающими, а первым постулатом буддизма является абсолютное неведение. Между кем может быть диалог? Почему я вообще должен с кем-то его вести, этот диалог? И разумеется, невозможен также и диалог с самим собой, потому что здесь оба тоже ничего не знают. Вот этот как бы принцип абсолютного неведения.




familie

Борьба внутренней значимости с внутренним шимпанзе.

Что ни скажи – все что угодно на самом деле, – и ты обнаружишь себя в гуще разговора, который ведется столетиями. Это, конечно, красиво, но в то же время опасно. Время идет, смыслы образуются, множатся и в конечном счете окостеневают. Вечная мечта о том, что два мудреца, которых в реальности разделяют столетия, сойдутся и просто потолкуют, оборачивается иллюзией. Кто готов поручиться, что Платон и Ричард Рорти не станут таращиться друг на друга, вцепившись потными ладонями в ручки кресел и недоумевая, по какой такой причине господин напротив так ничего и не понял?

Ребекка Ньюбергер Гольдштейн как раз хорошо это понимает. В отличие от многих современных философов, она крайне редко раскладывает все по полочкам – чаще просто создает. Ее философия никогда не говорит: «Ты утверждаешь то-то и то-то. Но того-то и того-то из этого никак не следует! Ты исходишь из ложных посылок!» Скорее, ее подход можно описать так: «Давай я тебе объясню, о чем речь. Посмотрим, насколько это тебя заденет». Она пишет, демонстрируя ход мысли, а не утверждая или оспаривая моральные и метафизические теории; она раскрывает, о чем идет речь, чтобы показать неочевидные следствия, скрытые предпосылки и косвенные выводы, и в конце всегда спрашивает: «Должны ли мы так думать?» Афористичностью Гольдштейн не блещет – чаще всего она выступает как романист, наделенный серьезностью и способностью к сопереживанию, которых требует эта профессия.

Рисуя безграничный мир смыслов и доводов, Гольдштейн пускается в самые неожиданные путешествия. В романе «Страсть умной женщины, пережитая под конец лета» (1989) – своего рода торжество психологии перед лицом философии – рассказывается, как Платон и Спиноза становятся твоими друзьями в размышлениях, но испаряются при первой же попытке по-настоящему им довериться. Физика нашего автора тоже не пугает. В книге «Свойства света» (2000) говорится об эмоциональных вспышках ученых, пытающихся примирить квантовую механику с теорией относительности. В «Неполноте» (2005) Гольдштейн анализирует интеллектуальное развитие гения математики Курта Гёделя и его весьма непростые отношения с мыслью Платона и Витгенштейна. Но, пожалуй, самые интересные и наиболее личные ее работы касаются вопросов этики и теологии. «Предать Спинозу» (2006) – захватывающий рассказ о человеке, которого другие воспринимали либо как страстного богоискателя, либо как холодного атеиста. В центре внимания этой книги – еврейство, вопрос, к которому Гольдштейн, выросшая в семье ортодоксальных евреев, обращается постоянно. В романе «Майзель» (1995) она пытается выяснить, можно ли от еврейства отказаться, – проблема, в основе которой лежит разница между природой и мнением. Атеистическая на первый взгляд книга «36 доказательств бытия бога» (2010) утверждает высшую важность религиозного чувства.

Простых ответов Гольдштейн не ищет. В какой бы роли она ни выступала: историка, философа или романиста, главное для нее – важность важности и те интеллектуальные апории, которые будут вечно мучить вид, обреченный на невозможное, а может, и определенное нам богом – производство смыслов.